Вспоминает Владимир Ильич Любин 1935 г. р., уроженец п. Бырки Приаргунского района.

Проживает в п. Первомайском. В мирное время работал слесарем, имеет стаж работы 56 лет.
— Помнится лето 1941 года. В пятилетнем возрасте я узнал от мамы, что началась война. Что это такое, я еще не понимал и не воспринимал, как что-то серьезное. Я играл на полянке невдалеке от дороги с соседскими девочками в разноцветные стеколки. Меня позвал отец, он шел по тропинке ко мне, за плечами у него был вещевой мешок. Отец подошел, обняв, прижал к груди и поцеловал. Ничего не сказал, повернулся и пошел по тропинке на большую дорогу. Ближе к вечеру посадили меня братья на коня верхом, и мы прибыли на сборочный пункт, где было много народа. Отец, не снимая меня с коня, еще раз поцеловал, простился со всеми. Он сел в машину и уехал. Больше я отца в жизни не видел, но прикосновение его колючей бороды я ощущаю до сих пор.
Семья наша большая. Нас, ребятишек, у матери осталось семь человек. В нашем большом колхозе растили скот, выращивали пшеницу. Братья ушли, кто работал со скотом, кто в поле по уходу за пшеницей. Трудно и голодно нам жилось с мамой. Мама выращивала табак-самосад. Помнится, недалеко от нас стояли солдаты, уланами их называли, и мама выменивала табак на какую-то муку, из которой делала жиденькую болтушку, и мы ее ели. Наше хозяйство было под контролем у власти, этот контроль даже я чувствовал. Сдавали буквально все: молоко, мясо, картошку, себе ничего не оставалось, даже куриные яйца все сдавали.
Меня мама сдала в интернат, там хоть плохонько, но кормили да и школа была рядом. Помнится, пошел я в школу, но голод взял свое, и я свернул на болото зарить кладовые мышей. Запасы мышей тут же съедались.
Прошло два года войны, я повзрослел, окреп. И вот мне дали лошадь для работы на волокуше. У меня была кобыла, жеребенок ее бегал вокруг и то и дело сосал мать. Кобыла тихо стояла, кормя жеребенка. Я тоже иногда подходил и припадал к сосцам кобылы. Молоко сластило. Напившись молока, я продолжал работу.
Трудились мы в этом возрасте наравне с взрослыми. Заготавливали дрова на зиму, чистили загоны и складывали навоз в поленницу. За лето он высыхал, и зимой шел на обогрев дома.
Прошло лето, от морозов потрескалась земля. Надо было идти в школу, а не в чем. Мать принесла мне новые ичиги. За лето они ссохлись и осенью, когда я шел в них в школу, у меня заболели ноги. В школе я бегал босиком, носков у нас раньше не было.
В школе была столовая, и нас кормили водой с солью. В чашки наливали посоленную воду, и мы ее хлебали. Как-то я увидел в окно, что снег выпал. У меня даже не было страха, как же я пойду домой без обуви. Закончились уроки, и я сунул под мышки ичиги и босоногий по снегу побежал домой. Окоченевшие от холода ноги я согревал в шапке. Сняв шапку и бросив ее на снег, я вставал на нее замерзшими ногами. Обогрев таким образом ноги, бежал дальше. Прибежал домой и, дрожа от холода, даже не раздеваясь, залез под одеяло и там отогревшись, заснул. Мать не обращала на меня никакого внимания, даже не спросила, что же со мной случилось. А от школы до дома было три километра!
Морозы усиливались, и мать сшила мне штаны из овечьей шкуры. Я в них пошел в школу. Подойдя к школе, боялся заходить, что будут смеяться надо мной. Но, зайдя в школу, я понял, что никто не заметил, в каких я штанах пришел.
Летом мы пахали и сеяли на быках, быки-то нас слушались. Когда мы заправляли ярмо, быки делали движения, чтобы нам было удобно его надевать. Мы же были маленькие да и силенки было у нас маловато, вот они и помогали нам. А кони-то сами толкали головы в хомуты, нам ведь хомут на такую высоту было не поднять. Животные и то понимали нужду и горе наше, и видели, что мы дети еще.
Один раз, помню, прибегает к нам мальчик из Манкечер и зовет нас на ужин: «Приходите к нам, мамка вас супом с мясом покормит!»
У этой женщины было два сына, и одного, как выяснилось, с голоду лишившись рассудка, она зарезала, наварила еды и позвала всех «на свеженину». После этого случая к нам приехала комиссия из Москвы, и нам стали давать пайки. Стало немного полегче. Мама тогда говорила: «Эта женщина, сама того не ведая, своим чудовищным и безумным поступком нас и спасла».
Начали давать хлеб, по небольшому кусочку. Я, простояв всю ночь в очереди за хлебом, нес его домой и всю дорогу нюхал. А дома, нарезав на мелкие кусочки, мама делила нам поровну.
Помнится, был я в интернате. Захожу в столовую, а там никого нет. На столах стоят чашки, наполненные омлетом, повара говорят: «Война кончилась! Победа!»
Я даже есть не стал, выскочил из столовой. Вбежал на бугорок, недалеко от интерната, стою и шепчу: «Слава Богу, Слава Богу…» Стою и шепчу, не могу успокоиться. И про еду забыл, и про голод забыл, все вылетело из головы. Победа заслонила все.
Война была мне не понятна.
Голод сильно меня донимал.
И одежду, и обувь рваную
Не выбрасывал я, зашивал.
Болью чувствовал мамино горе,
По ночам по отцу скучал.
Близлежащие облазил просторы,
Я для мамы еду искал.
Вся забота: голодная мама,
Чтобы ей было в зиму тепло.
Мало я находился дома
И в добыче мне везло.
Не расслабился я в день Победы.
Только больше духом воспрял.
Чтобы нас не касались беды,
День Победы мне силы дал.
День Победы для мирной жизни
По трудам нам Победу творил.
День Победы. Для меня и мамы
Папа жизнь свою положил.
Подготовил В. Исупов
п.Первомайский