Забайкалье — красивый край, но о красоте края,
об его сказочной тайге, красочной природе я попробую написать в других рассказах. А сейчас расскажу про трех забайкальцев, три небольших эпизода из большой жизни. Начну с Ульякана.
Вроде, было это недавно, а на самом деле столько лет пролетело.
— Молодой был, лихой, хотя и сейчас еще не старый, — расплылся своей лучезарной улыбкой Леха. — С армейки устроился монтером пути в мостовую бригаду и по совместительству был шофером.
— Всяко бывало, — начал свой рассказ Лешка. — Как-то в Нанаграх по осени запланировали на мосту сплошную смену мостового бруса. Ну, меня с моим рабочим 131-м зилком, за день до окна на мосту, с Ульякана отправили в Зилово, чтобы бензин получил, то да се. Потом на обратке надо было заскочить домой в Ульякан, загрузить по-нашему жеску, то есть бензиновую электростанцию с шуруповертом, и в Нанагры. К вечеру должен был домой обернуться. Вроде рядом все, вот Зилово, вот Нанагры, правда, ехать надо по зимнику — везде болотина. Да ничего страшного, я дорогу эту знал, как свои пять пальцев.
Тягомотина началась в Зилово: то начальства нет, чтобы требование выписать, то кладовщик куда-то потерялся, то бригаду надо срочно на перегон увести. В итоге в Ульякан я приехал под вечер, с ребятами загрузили жеску с шуруповертом. Заскочил домой, супруга собрала котомку мне в дорогу. И в ночь поехал в Нанагры. Хорошо, что осень была сухая, а то по дороге надо было три брода форсировать. В дожди в эти броды лучше не лезть, хотя и лазили. Дороги-то больше нет, а ехать надо. Но мне повезло, вода даже до дисков не доходила. Два брода миновал без происшествий. Еду, кручу баранку, вокруг тайга, тишина. В свете фар проскочила косуля. Время в запасе было вал. Отъехав от брода, я остановил машину. Заглушил, вылез, сел на подножку, закурил, вслушиваюсь в ночную тайгу. Эх, как же хорошо, где-то вдалеке поревел зверь. Рев начался, сейчас бы ружьишко да поохотиться. Лес жил своей ночной жизнью, рядом с дорогой кто-то пробежал, ломая бурелом. Что ж, пора ехать. Осталось последний брод миновать, а там уже и Нанагры должны показаться. Проскочив брод, машина пошла на подъем, тут главное — в колею не попасть. Еду, все хорошо, в конце подъема поворот крутой. И бах, в свете фар посередке дороги палатка и мотоцикл, епэрэсэтэ, я — по тормозам, руль вправо. Угодил в колею, машина заглохла, меня затрясло всего, закурил и пошел этих туристов гребаных разносить. Открываю палатку и с матами, типа вы такие-разтакие, обалдели что ли здесь палатку ставить, и обомлел. Выполз из палатки взъерошенный турист и что-то лепечет, тыча себя пальцем: Генрих, Генрих.
Блин, почесал я затылок: чуть немца не задавил. Махнув на немца рукой, я на ватных ногах поплелся к машине. Достал бутылку самогонки из бардачка — надо было остограммиться. Кружки под рукой не оказалось, пришлось открутить поворотник. Плеснув самогонки в поворотник, я протянул его немцу.
— Найн, найн, — закачал головой Генрих.
— Пей, — шикнул я на немца.
Генрих посмотрел на палатку, на машину, покачал головой и выпил из поворотника. Ух, глаза навыпучку, ртом воздух хватает, про закуску-то я и забыл, да и первач для немца крепковат.
Быстро вскочив в кабину, я достал котомку, расстелил курмушку, пока немец хлопал выпученными глазами. Соорудил бутер из сала, хлеба, лука и сунул ему в рот. Плеснув себе самогона, я взглянул на машину, еще ехать, а завтра еще и работать и сунул опять поворотник немцу, а себе решил налить чаю. Прожевав бутер, Генрих залепетал:
— Гут, гут, — и протянул мне руку, — Генрих.
— Леха, — пожал я руку немца.
Хотел его отматюгать, да махнул рукой. Прикольно, подумал я, в тайге иностранца повстречал, в деревне не поверят. Часа, наверное, два мы проговорили с ним, я попивал чаек и не забывал подливать Генриху самогоночки. Тот уже не отнекивался, оказалось, самогон ломает языковой барьер. За разговорами Генрих более-менее на ломаном русском языке рассказал о себе: он был учителем истории и давно хотел посетить Россию. В колледже его сократили, он плюнул на все, взял напрокат мотоцикл и поехал путешествовать. Благо, были сбережения в банке. Так, за разговорами, время пролетело незаметно, на востоке начинал алеть рассвет. Взглянул на часы, надо было ехать. Попрощавшись, мы обменялись адресами, я подсказал, как выбраться на Ксеньевскую и поехал в Нанагры. На работе мне, конечно, не поверили, смеялись. Да, думаю, фиг с вами: хотите — верьте, хотите — не верьте. К вечеру, когда все сделали, грузили инструмент, про немца все как-то позабыли. И вдруг из-за поворота вырулил КамАЗ, а в кузове, как Ленин на броневике, стоял Генрих с мотоциклом. Увидев меня, немец расплылся в улыбки.
— Леша, — заорал он. — Гуд бай, Леша!
— Гуд бай, гуд бай, — махнул я ему.
Вот так и не узнаешь, что ждет тебя за поворотом, если не проедешь его. По возвращении домой Генрих написал книгу «Путешествие по России». Вернулся на прежнее место работы. А у Лешки родился еще один парень, такой же любознательный, как отец. В 7 лет угнал у дядьки мотоцикл, а лет в 8 хотел завести трактор у деда, не успел. Но все еще впереди.
Второй наш герой — Арут Симонович — проживал в
Приисковой, работал тоже, как Лешка, монтером пути в мостовой бригаде и по совместительству был шофером. И если бы не чрезмерная тяга к технике у Арута, этой бы истории могло и не быть.
— Знаешь, Ромик-джан, — задумчиво начал рассказ Арут, — иногда лучше промолчать, чем брякнуть что-то не подумавши и расхлебывать потом. В конце 90-х годов лучший друг мой, Юрка, получил долгожданный кредит и купил трактор. Свой дом, да и небольшое подворье. В общем, без трактора никуда: и сено надо накосить, и огород надо вспахать. Трактор, почти новый, Юрка присмотрел в соседней деревне, с плугом. Пару дней ушло на оформление документов, и вот трактор уже стоит в ограде. Я помог пригнать его, весь вечер мы с Юрком по трактору прям, как дети, ползали, облазили весь трактор, заводили, гидравликой плуг поднимали. Все работало, как часики. Юрка, как ребенок, долго не мог нарадоваться покупке, сразу столько планов на ум пошло: и дров навозить, и сено накосить. В общем, обмыли покупку чаем, покурили на крылечке да по домам разошлись. Да и как-то чем-то покрепче обмывать не хотелось — с утра на работу, а там в самом разгаре подъемки, смена шпал, бруса. Юрка тоже на железке работает в ШЧ. Незаметно в летне-путевой страде пролетел месяц: то стрелочный перевод менять, то ПМС идет. Пропадали на работе, некогда было с другом даже вечером на крылечке посидеть спокойно, покурить, поговорить.
— Сам же знаешь, Ромик-джан, что такое летне-путевые работы. Домой приходишь, как лимон выжатый. К концу лета рабочий аврал пошел на спад, все ПМС прошли, можно было малость вздохнуть свободно. Нас распустили в отгулы. И вот, Ромик, уже столько лет прошло, а я все-то себя ругаю. Представляешь, пришел я к Юрке с обеда, сидим, разговариваем, и вот надо же мне было брякнуть такое:
— Не, сломается твой трактор.
— Почему? — не понял Юрок.
— Не обмыли, — изрек я в шутку, шутник, епстыдей.
— Ой ли долго, тем более что на выходных, да и супруга на работе.
Юрка быстро сообразил поляну под навесом. К вечеру хорошо набрались и уже собирались расходиться по домам, как меня опять дернуло же за язык:
— Юрка, ты хоть завел бы трактор-то, послушаем, как он тарахтит.
Ну, чо, Юрку тоже долго не надо упрашивать.
— Щас, — проговорил хозяин трактора.
И через полчаса трактор взревел, а мы зачем-то полезли в кабину. Опробовали гидравлику, осмотрели кабину. Ну, вроде, все работает, я засобирался домой.
— Погоди, щас быстренько я тебя по ограде прокачу, потом на посошок и по домам, — кивнул довольный Юрка.
Знали бы мы, что произойдет через пятнадцать минут, мы бы, наверное, и заводить трактор-то не стали.
— Поехали, — махнул я рукой, — Гагарин е-мое.
И трактор медленно двинулся по ограде, сделав круг. Вдруг смотрим, Юркина супруга выскочила. Она что-то кричала и показывала за трактор. Похоже, материлась и, видимо, крепко.
— Е-мое, — в голос вымолвили мы.
Оглянувшись назад, опробовав гидравлику, мы забыли поставить плуг в транспортное положение, и поэтому теперь ограда походила на вспаханное поле. Нет бы остановиться, мы на ходу начали дергать все рычаги, чтобы поднять плуг. Впереди что-то захрустело, рассыпалась поленница, через что-то перескочили и вот, кое-как подняв плуг, мы додумались остановить трактор. Осмотрели последствия нашей поездки: вспаханную ограду, сломанный забор, разваленную поленницу, перееденный парник. Остановились мы только в картошке. Как-то стало не по себе, а увидев Юркину супругу с дрыном, сразу домой захотелось. Влетело нам тогда, Ромик-джан, от жен по полной.
И вот какое-то маленькое необдуманное слово заставило двух дураков, то есть нас с Юриком, все оставшиеся отгулы ровнять ограду, чинить забор, слаживать поленницу. «Отдохнули», блин.
Третью историю рассказал мне дядька моей супруги.
Дядя Сережа в этой истории был случайным наблюдателем и рассказчиком.
— Происходила эта история в конце 90-х. Я частенько ездил к знакомым в Пешково — там и охота, и рыбалка, грибы, ягоды. Приедешь из города весь усталый, замученный, а походишь по лесу — грибы, ягодку поберешь либо с ружьишком на солонцах посидишь, и усталость, и хворь всякую как рукой сняло. Машину у одного знакомого оставишь и в лес на несколько дней. Прикинь, как хорошо в лесу: весь день находишься, придешь на зимовье, костерок разведешь, что-нибудь поесть приготовишь, чаек лесной заваришь. Рядом с зимовьем ручеек журчит, гроздья моховки свисают в ручей. Брусничник и мох, как мягкий ковер, расстелен по всему лесу, красотища. И вот однажды приехал я в деревню, загнал машину в ограду к знакомому. Петрович, так звали моего знакомого, был уже в подпитии хорошем.
— О, Серега приехал, а я вот животиной обзавелся, — и показал на поросенка. — Теперь обмываю.
Рядом с ним, как собака, сидела поросюшка, наверное, пятимесячная. Без слез на нее нельзя было смотреть — худющая, какая-то вся синяя, одни кости да кожа.
— Петрович, тебе самому-то есть нечего, ты еще свинью завел, — усмехнулся я и поглядел на поросенка. — Продал бы ее кому-нибудь, пропадет ведь.
— Нормально, — отмахнулся рукой Петрович, — на подножном корму не пропадем.
— Ладно, я тут тебе продуктов привез, крупы, сахар, заварку, курево, ставь чайник иди, — сказал я Петровичу.
— Ты только, Сережка, рюкзак с продуктами Машке не покажи, — подсказал Петрович.
— Почему? — удивился я.
— Свернет тебя вместе с продуктами. Я же говорю, что не пропадет она, поросюшка эта, — усмехнулся он.
Переночевав, я собрался идти в лес, поросюшка так и спала в ограде. Я еще удивился и подсказал Петровичу, что можно в стайку загнать ее. На что он махнул рукой:
— Она у меня вместо собаки.
И ушел в дом.
Когда колхоз развалился, Петровича сократили. Побегал мужик какое-то время, поискал работу. Да кто его где ждал-то, он и запил. Жена с ним мыкалась, мыкалась, махнула рукой, ушла. Конечно, сам виноват, хотя мужик-то работящий, ничего чужого не возьмет. Сколько раз бывало, оставишь машину у него, уйдешь в лес. И по запарке оставишь в машине сигареты, деньги. И он, Петрович, хоть с похмелья будет страдать либо без курева маяться, не залезет и не возьмет. Калымами кормился: то тому печь сложит, то тому дров переколет. Мы ему с ребятами продуктов всегда привозили. Так вот и жил Петрович тихо, мирно, пока поросюшку не завел.
Утром я со смеху живот себе чуть не надорвал. После завтрака вышел на улицу, закурил и уселся на крыльцо. Думаю, покурю да пойду в лес схожу, ягодки поберу. Деревня тоже просыпалась: то там, то сям кукарекали петухи, кудахтали сонные куры. Во дворах бренчали подойники, мычали коровы. В соседях завизжали свиньи, заматюгался сосед. Видимо, с утра свиней пошел кормить. Смотрю, у Машки уши поднимаются, как локаторы, шаги соседа пеленгуют. А мне через штакетник видно соседа, как он корм готовил, как выливать своим хрякам понес. И только он зашел в загон к хрякам и начал выливать корм, поросюшка вскочила и понеслась туда, снося на своем пути все. Когда она влетела в загон к хрякам, я подумал все, хана Машке, щас сгрызут ее эти два хряка-переростка. Но не тут-то было: забежав в загон, она опрокинула соседа, разогнала хряков и влетела в корыто с кормом. Не жуя, давай корм поглощать. Хряки забились испуганно в угол, сосед соскочил, матерясь, побежал за дрыном. Поросюшка за пару минут поглотила все, что полагалось хрякам, и также быстро умчалась, сломав изгородь. Я еще долго потом смеялся. Вернувшись к вечеру с ягодой, я стал собираться домой. Сосед с Петровичем уже доделывали забор.
После этого я долго не появлялся у Петровича. И вот, выбрав времечко, по первому снегу приехал в деревню. Я уж думал, что Петрович свою поросюшку заколол. Но какое же было мое удивление, когда я зашел в ограду. Петрович как обычно под градусом сидел, покуривал на крыльце, а рядом, как сторожевая собака, сидела поросюшка.
— Да и как ее колоть-то? — говорил он. — А кто соседу забор ломать будет? Да дом сторожит не хуже любой собаки, машины опять же ваши надо сторожить. Да и я к ней привык. Порой уйдешь в лес, а она ждет. Придешь, а она смотрит на тебя, как собачонка. Вот так и живем.
Да, вот так и живем, из таких вот маленьких моментов плетется наша жизнь, история, которую не отметят в книжках, а будут передавать друг другу за разговорами в курилке, на кухне за чаем, в лесу возле костра.
Роман Филимонов
г. Шилка